|
|
Шестнадцать
Снова - в воздухе и опять - поиск возможного ключа в структуре узора, хоть какого-нибудь знака, указывающего путь домой. И, конечно, - пути, протянувшиеся сразу во всех направлениях.
- Интересно, - сказала Лесли, - мы что, так и проведем остаток дней своих, вскакивая в жизни других людей и выскакивая из них в поисках нашей собственной?
- Нет, солнышко, она где-то здесь, - солгал я. - Должна быть! Просто нужно проявить терпение, пока не отыщется ключ, чем бы он ни был.
Она взглянут на меня:
- Ты чувствуешь в данный момент значительно яснее, чем я. Почему бы тебе не выбрать место для следующей попытки?
- Интуиция - еще один, последний раз? Едва закрыв глаза, - я тут же понял: это - именно то, что нужно.
- Прямо вперед! И - на посадку!
Он в одиночестве валялся на кровати в гостиничном номере. Мой двойник, мой точный двойник - опершись на локоть, глядел в окно. Он не был мною, но находился где-то настолько близко, что мне стало ясно: мы не можем быть далеко от дома.
Сквозь стеклянную дверь был веден балкон, выходивший на площадку для гольфа, за ней - высокие вечнозеленые деревья. Низкие тучи, по крыше ровно барабанит дожде. Либо начинался вечер, либо тучи были такими плотными и темными, что день превратился в сумерки.
Мы с Лесли стояли на втором таком же балконе с противоположной стороны комнаты и смотрели внутрь.
- У меня такое чувство, что он ужасно подавлен, тебе не кажется? - шепнула она. Я кивнул
- Непохоже на него - лежит и бездельничает. А где Лесли? Она покачала головой, озабоченно разглядывая его.
- Я чувствую себя... как-то неловко в этой ситуации. Думаю, ты должен поговорить с ним один на один. Человек лежал неподвижно. Но он не спал.
- Давай, милый, - подтолкнула она меня. - Думаю, ты ему нужен.
Я пожал ее руку и сдан двинулся в комнату. Он лежал, уставившись в полумрак, и, когда я появился, едва повернул голову.
Рядом с ним на покрывале - портативный компьютер. Индикатор включения светится, но на экране, как и на его лице - ничего.
- Привет, Ричард, - сказал я. - Не пугайся. Я...
- Я знаю, - вздохнул он. - Проекция замороченного ума. И он снова отвернулся к дождю. В моем уме промелькнул образ сожженного молнией дерева, поверженного и не способного пошевелиться.
- Что случилось? - спросил я. Никакого ответа.
- Почему ты так подавлен?
- Что-то не так, - произнес он наконец, - я не знаю, что случилось. Еще одна пауза.
- Она ушла от меня.
- Лесли? Ушла от тебя? Силуэт на кровати едва заметно кивнул:
- Она сказала, что если я не уберусь из дому, уйдет она, потому что выдерживать меня ей уже невмоготу. Улетел-то я, но расторгла брак - она.
Невозможно, - подумал я. - Что должно было случиться, чтобы альтернативная Лесли заявила, что не может его больше выдерживать? Мы прошли сквозь такие тяжелые времена вместе - моя Лесли и я - сквозь годы борьбы после моего банкротства; были моменты, когда мы уставали настолько, что едва находили в себе силы продолжать, иногда давление обстоятельств достигало такого уровня, что мы теряли надежду и терпение, временами мы ссорились. Но это никогда не было всерьез, мы никогда не расставались, и ни разу ни один из нас не сказал: "Если не уйдешь ты, уйду я". Что могло случиться с ними, худшее чем то, что было с нами?
- Она не желает со мной говорить, - его голос был таким же апатичным, как его тело, - едва только я об этом заговариваю, она вешает трубку.
- А что ты сделал? - спросил я. - Запил, к наркотикам пристрастился? Ты...
- Не будь идиотом! - раздраженно сказал он, - Я - это я. Он закрыл глаза.
- Иди отсюда! Оставь меня в покое!
- Прости, - сказал я. - Конечно, это глупо. Просто я не могу себе представить, что нужно, чтобы вас окончательно перессорить. Это должно быть что-то монументальное!
-Нет! - сказал он, - мелочи, одни мелочи! Эта гора работы - налоги и счета, и фильмы, и книги, тысячи просьб и предложений - со всего мира. Она считает, что все это должно быть сделано, и сделано правильно, и потому бросается на все, как ненормальная, она никогда не останавливается. Много лет назад она пообещала мне, что моя жизнь больше не будет такой безумной кутерьмой, как до нашей встречи. И она отвечала за свои слова.
Он сбивчиво заговорил, радуясь возможности пообщаться, пусть даже с проекцией своего собственного ума.
- Мне ведь дела нет до текучки. И никогда не было. Вот она и взяла все это на себя, жонглируя тремя компьютерами одной рукой и тысячью форм, запросов и долговых обязательств - другой. Она не нарушит своего обещания, даже если это ее убьет, понимаешь?
Последнее предложение он сказал так, что в нем явственно прозвучало - если это убьет меня. Он говорил обиженно и въедливо.
- У нее нет времени на меня. Нет времени ни на что, кроме работы. А я не могу помочь ей, так как она до смерти боится, что я опять все запутаю.
Поэтому я напоминаю ей, что этот мир иллюзорен, что не нужно воспринимать все серьезно, и говорю, что отправляюсь немного полетать. Простые истины, но, когда я ухожу, она так сверкает на меня глазами, словно хочет испепелить!
Он улегся на кровать, как будто это была кушетка в кабинете психоаналитика.
- Она изменилась, напряжение изменило ее. Она больше не очаровательна, не забавна, не красива. Она словно управляет бульдозером или экскаватором, и так много бумаги должно быть перетаскано к пятнадцатому апреля, или к тридцатому декабря, или к двадцать шестому сентября, что она окажется погребенной под этим валом, если прекратит движение, а я говорю - что случилось с нашей жизнью? а она вопит - ладно, если бы ты хоть часть нагрузки взял на себя, ты, может быть, понял бы! Если бы я не знал, что он - это я, я бы сказал, что этот человек бредет.
Но однажды - было такое - я чуть не встал на его путь, я почт настолько же сошел с ума. Так легко затеряться в урагане деталей, отбросить самое важное в жизни, когда уверен .- ничто не угрожает такой особенной любви, а потом однажды обнаружить - сама по себе жизнь вся превратилась в деталь, и в процессе ты стал чужим человеку, которого больше всего любил.
- Я был там, где ты - сейчас, - сказал я, сложа искажая истину. - Ничего, если я задам тебе один вопрос?
- Валяй, спрашивай. Меня ничто не обидит. Это - наш конец. Это была моя вина. Мелочи могут стать смертельными, верно, но ведь это - мы! Родственные души! Ты представляешь? Я возвращаюсь к старому, становлюсь немного менее аккуратным на несколько детей, и она жалуется, что я прибавляю ей работы, в то время, как она и так уже в ней утонула. Она составляет список мелочей, которые я должен сделать, я забываю что-то, какую-нибудь глупость, например, заменить лампочку, а она обвиняет меня, мол, я перекладываю на ее плечи всю ответственность. Понимаешь, о чем я?
Конечно, я должен помогать ей выбраться, но все время? А если нет, разве это - достаточное основание для того, чтобы разорвать наш брак? Но это как камешки на мосту - накапливается одой) на другом, пока мост не рухнет. Я говорю - нужно отрешиться, увидеть светлые стороны, но куда там! Наш брак всегда был любовью и уважением, но теперь это - напряжение и бесконечный труд. И злость. Она попросту не видит самого важного! Она...
- Послушай, парень, скажи-ка мне вот что, - произнес я.
Он прекратил жаловаться, взглянул на меня, удавленный тем, что я все еще тут.
- А почему она должна думать, что ты всего этого стоишь? - спросил я.
Что в тебе такого выдающегося, почему она должна быть в тебя влюблена?
Он нахмурился, открыл рот, но слов не последовало. Словно я был колдуном, похитившим его дар речи. Потом он - озадаченный - опять уставился на дождь.
- А какой был вопрос? - спросил он через некоторое время.
- Что именно в тебе обязана любить твоя жена?
Он опять задумался, пожал плечами и сдался:
- Не знаю.
- А ты относишься к ней с любовью? - спросил я.
Он покачал головой:
- Теперь уже нет, но это так трудно, когда...
- А твое понимание, поддержка?
- Честно? - он еще немного подумал, - по-настоящему - нет.
- А ты открыт и восприимчив к ее чувствам? Заботлив, сострадателен?
- Не сказал бы, - он выглядел угрюмым. - Нет. Он отвечал на каждой мой вопрос. Интересно, потребовалось ему для этого мужество, или просто отчаяние заставило его смотреть правде в глаза?
- Ты общителен, с готовностью поддерживаешь беседу, предлриимчив, интересен? Несешь свет, проявляешь энтузиазм, вдохновляешь? Он в первый раз поднялся и сел на кровати, глядя на меня.
- Иногда. Хотя, вряд ли. Долгая пауза.
- Нет.
- Ты романтичен? Склонен к размышлениям? Ты преподносишь ей маленькие приятные мелочи?
- Нет.
- Ты хороший повар? Твои вещи в доме - в порядке?
- Нет.
- Ты надежен, помогаешь в решении проблем? Она находит в тебе прибежище от стрессов?
- В общем-то нет.
- Ты - проницательный бизнесмен?
- Нет.
- Ты ей - друг? Над этим он задумался несколько дольше.
- Нет, - ответил он наконец.
- Если бы со всеми этими недостатками ты явился к ней на первое свидание, как ты думаешь, захотелось бы ей, чтобы состоялось второе?
- Нет.
- Тогда почему она не ушла от тебя до этого, - спросил я, - почему оставалась? Он поднял глаза. В них застыла боль.
- Потому что она моя жена?
- Вероятно.
Мы оба замолчали, думая об этом.
- Как думаешь, ты сможешь измениться, - задал я вопрос, - превратить все эти "нет" в "да"? Он смотрел на меня, не в себе от своих ответов:
- Конечно, э то возможно. Ведь я был ее лучшим другом, я был... Он остановился, пытаясь вспомнить, кем он был.
- А если бы все это - все твои качества вернулись это бы тебя задело? Это каким-то образом... уменьшило бы твое значение?
- Нет,
- А что ты можешь потерять, если попытаешься?
- Да вроде бы, ничего.
- А приобрести ты смог бы многое, как по-твоему?
- Очень многое! - наконец ответил он таким тоном, словно эта мысль была для него совершенно новой.
- Я даже думаю, она может снова полюбить меня. А если это случится, мы оба будем счастливы. Он мысленно погрузился в прошлое.
- Каждое мгновение рядом с ней было восхитительным. Это было романтично. Мы исследовали идеи, находил" новые озарения... это всегда будоражило. Если бы у нас было время, мы бы снова стали такими же.
Он помолчал, а затем сформулировал свою самую главную истину
- Я действительно мог бы помогать ей больше, че" помогаю. Просто я привык к тому, что она все делает, так было проще - предоставить ей возможность все брать на себя. Но если бы я ей помогала если бы я делал свою часть, я думаю, мне удалось бы восстановить свое уважение к самому себе.
Он встал, посмотрел в зеркало, тряхнул головой и заходил взад-вперед по комнате.
Полная трансформация. Интересно, он действительно именно так все понял?
- Как это я сам не додумался? - спросил он. Потом он взглянул на меня.
- Хотя, по сути, похоже, додумался.
- На то, чтобы так опуститься, у тебя ушли годы, - сказал я тоном предостережения, - а сколько лет понадобится, чтобы выбраться? Вопрос был для него неожиданным.
- Ни одного, я уже изменился! Я попытаюсь немедленно!
- Так сразу?
- Если понял, в чем дело, времени на то, чтобы измениться, не нужно вовсе, - сказал он, и его лицо возбужденно засияло. - Если тебе вручают гремучую змею, ты вряд ли задумаешься надолго, прежде чем ее выбросить, правда? А я должен держать змею только потому, что эта змея - я сам? Нет уж, спасибо!
- А многие держат. Он уселся на стул у окна и посмотрел на меня.
- Я - не многие. Я уже два дня лежу здесь и размышляю о том, что родные души, которыми были мы с Лесли, ускользнули в какое-то иное счастливое будущее вместе, а нас оставили в этом несчастном измерении, где мы не способны даже поговорить.
Я так был уверен, что во всем виновата она, я не видел выхода, ведь чтобы все стало лучше, измениться должна была она. Но сейчас... Это - моя вина, я могу все изменить! Если я изменюсь и буду оставаться в измененном состоянии в течение месяца, но счастье не вернется, тогда мы поговорим о том, что измениться следует ей!
Вскочив, он шагал по комнате, глядя на меня так, словно я был блестящим психотерапевтом:
- Ты только подумай - всего несколько вопросов! Почему мне нужно было, чтобы ты явился оттуда, откуда ты явился? Почему я сам не задал себе все эти вопросы? Несколько месяцев назад!
- Действительно, почему? - переспросил я.
- Не знаю. Я так глубоко зарылся в возмущение по поводу нее и всех проблем... как будто она создавала их вместо того, чтобы пытаться с ними справиться, а я жалел себя, думая о том, насколько она отличается от той женщины, которую я так любил.
Он снова уселся на кровать, н ненадолго склонил голову на руки:
- Знаешь, о чем я думал, когда ты сюда вошел? Каково последнее действие отчаявшегося человека...
Он вышел на балкон, взглянул на пейзаж, словно бы светило солнце, а не шел дождь.
- Ответ - изменение. Если я не могу заставить себя измениться в своем собственном уме, я заслуживаю того, чтобы ее потерять! Но теперь, насколько я понимаю, мне известно, как сделать ее счастливой. А когда она счастлива... Он остановился и, улыбаясь, взглянул на меня:
- Ты даже представить себе не можешь
- А почему она должна поверить, что ты изменился? - спросил я. - Не каждой же день ты уходишь из дому, и тебе наплевать, - а возвращаешься переполненным любовью парнем, за которого она выходила замуж. Он задумался об этом, опять ненадолго погрустнел.
- Ты прав. У нее нет причин этому верить. Чтобы понять, ей, вполне вероятно, потребуются дан, месяцы. А может, она так никогда об этом и не узнает. Возможно, она никогда больше не захочет меня видеть. Он обернулся ко мне и еще немного подумал.
- Истина - в том, что изменение, которое со мной произошло - это мое дело. Замечать или не замечать, и что по этому поводу думать - это дело ее.
- А если она не захочет тебя слушать, - спросил я, - .как ты собираешься рассказать ей, что произошло?
- Не знаю, - мягко ответам он. - Я должен буду найти способ. Может, она услышит это в моем голосе. Он подошел к телефону и набрал номер. Я словно бы исчез, так целеустремлен был он, делая этот звонок, так переполнен будущим, которое чуть было не утратил.
- Привет, родная, - сказал он, - я понимаю, если ты хочешь, ты можешь повесить трубку, но мне кое-что стало известно, и ты, возможно, захочешь это узнать. Он слушал. Ум его весь превратился в мысленный взор, устремленный на жену за сотни миль отсюда,
- Нет, я звоню, чтобы сказать тебе, что ты права, - сказал он. - Проблема - во мне. Я был неправ и вел себя эгоистично и несправедливо по отношению к тебе, и мне даже трудно выразить, насколько я об этом сожалею! Измениться должен был я, и я это уже сделал! Он еще немного послушал.
- Солнышко мое, я люблю тебя всем сердцем. Сейчас яснее, чем когда-либо, я понимаю, через что тебе пришлось пройти, чтобы так долго оставаться со мной. И я клянусь, я намерен сделать так, чтобы ты была этому рада.
Он опять послушал, улыбнулся самой кроткой из всех возможных улыбок.
- Спасибо. В таком случае скажи, есть ли у тебя время... для одного свидания со своим мужем, прежде чем ты расстанешься с ним навсегда?Семнадцать
Я ушел, пока он разговаривал, выскользнув на балкон к моей Лесли, и нежно ее поцеловал.
Мы обнялись. Нам было радостно, что мы вместе, что мы есть мы.
- Они останутся вместе? - спросил я. - Способен ли кто-то на такие резкие перемены?
- Надеюсь, - ответила Лесли. - Я ему верю, потому что он не защищался. Он хотел измениться!
- Я всегда представлял себе, что любовь между родными душами безусловна, и ничто не в силах оторвать их друг от друга.
- Безусловна? - сказала она. - А если бы я была беспричинно жестока и злобна, если бы все время тебя пинала, ты бы тоже любил меня вечно? Если бы колотила тебя до бесчувствия, исчезала бы на несколько дней кряду, ложилась в постель с первым встречным, притаскивалась бы домой пьяная, проиграв последние наши гроши, ты бы все равно нежно меня любил?
- Ну, при таком повороте моя любовь могла бы дрогнуть, - сказал я. Чем больше мы угрожаем, тем меньше любим. - Интересно, ведь любить кого-либо безусловно - значит не придавать значения тому, кто это, и что делает! Получается, безусловная любовь - то же самое, что и безразличие. Она кивнула: - Я тоже так думаю.
- Тогда пусть твоя любовь ко мне будет обусловленной, - сказал я. - Люби меня тогда, когда я самый-самый лучший, каким только могу быть, и пусть любовь твоя остывает, когда я тупею и становлюсь нудным. Она рассмеялась.
- Так и буду делать. И ты поступай, пожалуйста, точно так же.
Мы еще раз заглянули в комнату, увидели, что другой Ричард все еще говорит по телефону, и улыбнулись.
- Почему бы на этот раз не попробовать взлететь тебе, - сказала Лесли, - ты действительно должен знать, что сможешь это сделать, прежде чем мы отправимся домой.
Я взглянул на нее и в мгновение наступившей ясности потянулся к рычагу газа нашего невидимого гидросамолета, визуализировал рычаг в руке и толкнул его вперед.
Ничего. Гостиница или горы, или деревья - ничто не подернулось рябью, окружавший нас мир не начал вибрировать.
- О, Ричи, - сказала она, - это ведь легко. Просто сосредоточься как следует.
Прежде, чем я успел повторить попытку, послышался знакомый гул подземных толчков, сдвиг времени размыл контуры вселенной. Лесли уже успела сдвинуть рычаг вперед.
- Дай-ка я еще раз попробую, - попросил я.
- 0'кей, милый, - сказала она, - я верну его на место. И помни: весь фокус - в сосредоточении...
В этот миг мы оказались висящими в воздухе, под нами - море. Когда она потянула рычаг назад, двигатель дал сбой - громкий выхлоп, потом начал вновь набирать обороты, но было уже поздно.
Мартин дернулся вверх, а потом клюнул носом в воду. Я знал, что посадка будет трудной. Но удар - мощный и жестокий, как взрыв бомбы прямо в кабине - стал для меня неожиданностью.
Чудовищная сила, словно нитку, с треском разорвала ремень безопасности и вышвырнула меня сквозь ветровое стекло в несущуюся с бешеной скоростью навстречу воду. Когда я, задыхаясь, выбрался на поверхность, "Морская Птица" виднелась метрах в пятнадцати - хвост торчит из воды к небу, двигатель, окутанный поднимающимися вверх клубами пара, скользит в глубину.
Нет! Нет! НЕТ! Я нырнул вслед за самолетом, за нашим прекрасным белым Ворчуном, уже погрузившимся в подводный мрак, занырнул в развороченную кабину, уходящую все дальше в глубину. Давление в ушах, стоны изуродованной конструкции со всех сторон. Я оторвал прочь то, что осталось от фонаря, отстегнул тело Лесли - обмякшее, податливое, волна мягкого эфирного движения белой блузки вокруг, текучая грация распущенных золотых волос - я схватил Лесли и потянул вверх - к едва мерцавшей где-то далеко над нами поверхности.
Она мертва. Пусть я умру немедленно, пусть легкие мои разорвутся, пусть я не выплыву!
Ложь заставила меня продолжать: "Ты ведь не уверен в том, что она мертва. Ты должен попытаться". Она мертва.
Ты должен попытаться!
Один шанс на тысячу. К тому моменту, когда я достиг поверхности, я был безумно, абсолютно обессилен.
- 0'кей, милая, все хорошо, - бормотал я, задыхаясь, - все будет нормально...
Рыболовный катер - два больших подвесных мотора - скользящий на предельной скорости высоченный бурун окатывает нас пеной, человек бросается сквозь брызги - нить жизни продлевается. Он провел в воде максимум десять секунд и крикнул.
- Зацепил обоих! Тяни!
Я - не призрак, и это - не сон. Настоящий камень под моей щекой холодно твердел, как лед. Я не стоял в стороне осторожно, бесстрастно созерцая происходящее, я сам был в том, что происходило, и не было больше никакого наблюдателя.
Я лежал на ее могиле там, на склоне холма, который она засадила дикими цветами - и всхлипывал. На камне - прямо перед моим лицом - одно-единственное слово: Лесли.
Осенний ветер. Но я не чувствовал. Я дома - в своем собственном времени. Наплевать. Жуткое и полное одиночество через три месяца после аварии. Я все еще не в себе. Словно тридцатиметровый занавес сцены, окаймленный грузами, рухнул на меня, и давит, и спутывает, и я - в западне утраты безысходного разлагающего горя. Я не отдавал себе отчета в том, сколько мужества требуется оставшемуся, чтобы не покончить с собой, когда умирает муж или жена. Больше мужества, чем я имел. Меня удерживало лишь обещание, которое я дал Лесли.
Как много раз мы обсуждали этот план: умереть вместе, во что бы то ни стало - вместе.
- Но если не получится - предупреждала она, - и я умру первой, ты должен оставаться и продолжать жить? Обещай!
- Я пообещаю, если пообещаешь ты...
- Нет! Если ты умрешь, моя жизнь утратит смысл. Я хочу быть с тобой.
- Лесли, как ты можешь ожидать, что я дам обещание продолжать жить, если сама обещать мне этого не собираешься? Это нечестно! Я-то пообещаю, так как существует возможность того, что это может случиться по определенной причине. Но до тех пор, пока ты не согласишься дать мне такое же обещание, я этого делать не намерен.
- По определенной причине? Какая может быть причина?
- Это скорее теория, но, может быть, нам с тобой удастся найти способ это обойти. Если любовь не есть мотивация для преодоления смерти, то я не знаю, что может таковой быть. Может быть, мы научимся оставаться вместе, несмотря на то, что нас учили, будто смерть есть наш конец. Может быть, это - просто взгляд с другой стороны, гипноз, что ли, и нам удастся себя разгипнотизировать. Какой будет бестселлер, если об этом написать! Она рассмеялась.
- Миленький ты мой, как мне нравится манера твоего ума справляться с подобного рода вещами. Но ведь мой смысл - в тебе, разве ты не понимаешь? Ведь ты не просто человек, который читает книжки о смерти, ты - писатель. Так что, если и существует такая возможность... разгипнотизации, то именно тебе имеет смысл остаться, когда я умру. Ты можешь все это изучить и ты способен об этом написать. Но если ты умрешь, то в том, чтобы я осталась, не будет никакого смысла. Без тебя я ничего не напишу. Так что давай - обещай!
- Ты вот послушай, - сказал я и прочел вслух отрывок из книжки о смерти:
"... я стояла одна в нашей гостиной, сраженная отчаянием и горем по моему дорогому Роберту, и тут с полки упала книга, сама по себе. Я подпрыгнула от испуга и подняла книгу с пола, при этом она раскрылась и палец мой коснулся фразы "я - с тобой", подчеркнутой его рукой".
- Все это замечательно, - произнесла она. Вечный скептицизм моей жены приправлял наши беседы на подобные темы изрядным количеством соли.
- Ты что, сомневаешься? - спросил я.
- Лесли-неверующая, да?
- Ричард, я говорю, если ты умрешь...
- А что люди подумают? - продолжал я. - Мы все время говорим, и пишем, ей-Богу, что вызов жизни в пространстве и времени заключается в использовании силы любви для превращения катастроф в славу, а ты минуту спустя после моей смерти хватаешься за свой "Винчестер" и стреляешь в себя?
- Не думаю, что мне будет дело до того, кто что подумает, когда...
- Она не думает, что ей будет дело! Лесли Мария..! И так вот мы говорили, и говорили, и говорили. И ни один из нас не мог вынести мысли о возможности жить без другого, но в конце концов, окончательно вымотавшись, мы пообещали друг другу, что самоубийств не будет.
Теперь я пожалел о каждом сказанном тогда слове. В глубине души я знал, что, если мы не умрем вместе, то первым буду я. И еще я знал, что смогу преодолеть забор между тем миром и этим - оленем перемахнуть над измочаленным канатом, чтобы быть с нею. Но из этого мира - в тот...
Я улегся на траву, облокотившись о ледяной атлас камня. Чтобы вместить все, что мне известно об умирании, потребовались бы целые стеллажи книг. То, что об этом знала Лесли, вполне вошло бы в сумочку, которую она носила с вечерним платьем, и еще бы осталось место для кошелька и записной книжки. Какой же я дурак - пообещать такое!
Хорошо, Лесли, никаких самоубийств. Но ее смерть напрочь лишила меня осторожности - таким я еще никогда не был. Поздним вечером, обуреваемый воспоминаниями, я садился в ее старый разболтанный седан "Торренс" и мчался со скоростью, более приличествующей, пожалуй, спортивным автомобилям, по извилистым дорогам острова, не пристегиваясь ремнем безопасности.
Я разбрасывал деньги направо и налево. Сто тысяч долларов за Хонда Старфлеш - семисотсильный двигатель на пятисоткилограммовом планере - сто тысяч за то, чтобы носиться с дикой скоростью, участвуя по выходным в безумных гонках с высшим пилотажем и спортивными воздушными боями на радость местных авиа-фанов.
Никаких самоубийств. Я говорил это. Но я никогда не обещал жене, что не буду летать и стараться победить.
Я оторвался от могилы и тяжелыми шагами побрел к дому. Бывало, на закате небо окрашивалось переливами огня, и Лесли, буквально паря от радости легким облачком над землей, показывала мне, во что на исходе дня превращаются ее цветы - ты посмотри сюда! а там - ты только глянь! Теперь же повсюду была серость.
Пай говорила, что мы сможем отыскать обратный путь в свое собственное время. Почему она не отметила тогда, что путь домой - крушение в море, и что одному из нас при этом суждено погибнуть? Я целыми днями изучал имевшуюся у меня литературу о смерти. Я покупал еще и еще. Сколько людей расшибло себе лбы об эту стену! Но единственное направление, в котором ее когда-либо преодолевали - это отсюда - туда. Если Лесли и была где-то рядом со мной, наблюдая или слушая, она не подавала никаких знаков. Книги не падали с полок, и картины на стенах висели, как всегда, ровно.
Ночью я брал подушку и спальный мешок и отправлялся на крышу - под открытое небо. Спать в нашей постели без нее было для меня невыносимо.
Сон, бывший некогда для меня шкалой, лекционным залом, обителью приключений в другом мире, сделался теперь галереей потерянных теней, обрывками немых фильмов. Вот она - движение к ней и - пробуждение - одиночество, заброшенность. Черт! Она должна была учиться!
Я все совершал и совершал странно замысловатые полеты над узорами - мысленно, невзирая на боль - подобно следователю, который изучает труп в поисках ключа к разгадке. Где-то должен быть ответ. Иначе я умру, независимо от данных или не данных обещаний.
Стояла призрачная ночь - такой я еще не видел никогда - звезды вихрем ввинчивались во время, время - в звезды, такие же яркие как тогда, в ту ночь средневековой Франции с Ле-Клерком...
Знайте: всегда рядом с вами - реальность вашей любви, и вы обладаете силой в любое мгновение преобразовать мир силой своего знания,
Да не охватит вас страх, и уныние не сразит при виде того, что есть тьма той маски пустой, имя которой - смерть,
Ибо твой мир суть в той же степени мираж, что и любой другой. Единство ваше в любви - вот реальность. Миражам же изменить реальность не под силу. Не забывайте об этом. И не имеет значения, что вам кажется...
И куда бы ни направились вы, вы вместе, защищенные тем, кот любите больше всех, и где бы вы ни были, перед вами всегда открыты любые пути.
Вы создаете не свою собственную реальность, но лишь свои собственные проявления.
Тебе нужна ее сила. Ей - твои крылья. И вместе вы сможете летать!
Ричи, это - легко, Просто сосредоточься! В ярости я ударил кулаком по крыше - свирепый дух Аттилы прорывался мне на помощь.
Да мне плевать на то, что мы разбились, я даже не верю в то, что мы разбились, да мы, черт возьми, вообще не разбивались! И мне плевать на то, что я видел или ощущал, мне плевать на самые очевидные вещи, мне не наплевать только на саму жизнь! Никто не умирал, никого не хоронили. Никто не остался один, я всегда был с нею, я - с нею сейчас, я всегда буду с нею и она - со мной, и ничто, ничто, ничто не вендах встать у нас на пути! И я услышал Лесли, шепот ее крика:
- Ричи! Это - правда!
Никакой аварии не было - только в моем уме, и я отказываюсь принимать эту ложь за истину. Я не приемлю этого так называемого пространства и этого так называемого времени, и такой вещи, как эта чертова Хонда Старфлеш, не существует вовсе, и вообще, "Хонда" не производит самолетов, никогда их не делала и делать не будет, я отказываюсь принять, что я худший ясновидец, чем она, я знаю, что тысячи книг ничего для нее не значат, черт возьми, и я доберусь до этого рычага газа, и я затолкаю эту чертову штуковину туда, где ей место, если даже для этого мне придется встать на уши, никто не разбивался, никого никуда не выбрасывало, была просто-напросто еще одна посадка на поле этого чертова узора, хватит верить в смерть и в горе, и в плач на ее могиле, и я должен доказать ей, что могу, что это - не невозможно...
Я всхлипнул в ярости, немыслимой мощи сила хлынула сквозь меня, я ощутил себя Самсоном, вышибающим колонны, поддерживающие мир. Я почувствовал, как мир сдвинулся, как сминающееся железо, землетрясение разнесло дом в кусочки. Вздрогнули звезды и четкость их нарушилась. Я мгновенно сдвинул правую руку вперед.
Дом исчез. Морская вода с грохотом стекала с крыльев, Ворчун вырвался из волн, отряхнулся от воды и воспарил.
- Лесли! Ты вернулась! Мы - вместе! Смеющееся лицо в слезах.
- Ричи, милый, дорогой! - кричала она, - ты смог! Я люблю тебя! ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ!Восемнадцать
Оставив того - другого Ричарда, когда он сидел на кровати и говорил по телефону со своей Лесли, мой муж выскользнул ко мне на балкон.
Он поцеловал меня, и мы обнялись, и так и стояли, и нам было радостно оттого, что мы - вместе, и что мы - это мы.
- Почему бы на этот раз не попытаться взлететь тебе, - сказала я, - ты должен быть уверен в том, что сможешь это сделать, прежде чем мы отправимся домой.
Он взялся за рычаг Ворчуна, но ничего не случилось. Интересно, почему для него это так трудно. Слишком много одновременно существующих равнозначных путей.
- Ричи, это - легко, - сказала я. - Просто сосредоточься как следует!
Я сама взялась за рычаг и толкнула его вперед, чтобы показать, как это делается. Мы сразу же начали двигаться. Как в кино, когда заканчивается часть и перезаряжают проектор: то, что было горами и лесами, вдруг превратилось в трясущиеся тряпки, камни - в пульсирующие мочалки, тяжелые шестеренки крутятся и крутятся, унося все это прочь.
- Дай-ка я попробую еще раз, - попросил он.
- 0'кей, милый, - сказала я, - я верну его обратно. И помни, весь фокус - в том, чтобы как следует сосредоточиться.
Меня удивило, насколько близко мы были к состоянию полета. В ту минуту, когда я вернула рычаг газа в начальное положение, Ворчун сделал прыжок в воздух. Под нами была вода. Двигатель несколько раз чихнул - так он чихает, когда недостаточно прогрет. Сбой - надсадное гудение - мы взмыли вверх и тут же рухнули обратно вниз. Он дернулся, хватаясь за рычаги, но было уже поздно. Все было, как в замедленном кино. Мы медленно разбивались, медленно возник белый шум, словно я провела пальцем по игле фонографа, включенного на полную громкость; медленно все вокруг заполнилось водой. Медленно опустился занавес, и освещение неторопливо сменилось тьмой.
Мир вернулся в зеленом мраке, и ни звука не было слышно вокруг. Ричард цеплялся под водой за гидросамолет, отрывал от него куски, пытаясь вытащить что-то наружу, высвободить из тонущих обломков.
- Ричи, брось это, - сказала я, - у нас - серьезная проблема, нужно о ней поговорить! В самолете не осталось больше ничего, о чем нужно было бы беспокоиться...
Но иногда его заклинивает, и самое-самое первостепенно важное не имеет для него никакого значения, важно только - удастся ли ему вытащить старую летную куртку или что-то там еще из самолета. Выглядел он ужасно расстроенным.
- Ну, хорошо, дорогой, - сказала я, - пусть будет по твоему. Я тебя подожду.
Я наблюдала за тем, как он, немного посуетившись, нашел, наконец, то, что искал. Какое странное чувство! Он вытащил из самолета вовсе не свою куртку. Он вытащил оттуда меня - обмякшую, с растекающимися во все стороны волосами, похожую на утопшую крысу.
Я наблюдала, как он всплыл с моим телом наверх и поддерживал мою голову над водой.
- Все хорошо, любовь моя, - задыхаясь, бормотал он, - все будет нормально...
Рыболовный катер почти прямо над ним - скользнул в сторону, когда оставалось всего несколько метров, - через борт в тот же миг перепрыгнул парень, вокруг талии - веревка. На лице моего дорогого Ричарда - выражение такой паники, что невозможно смотреть.
Отвернувшись, я увидела дивный свет - любовь, сиявшую передо мной. Это не был туннель, о котором Ричард мне так много рассказывал, но ощущение было похожим, поскольку, по сравнению со светом все вокруг было чернильно-черным.
В этом пространстве не было никаких направлений, кроме одного - туда, к этой немыслимой любви. - Не волнуйся, - говорил этот свет, и в нем было что-то столь чудесное, нежное, совершенно, безупречное, что-то настолько правильное и уместное, что я всем своим существом поверила ему.
Две фигуры приближались ко мне... Одна - мальчикподросток, такой знакомый... Он остановился поодаль, остановился и стоял поодаль, наблюдая.
Другая фигура подошла поближе - человек в летах, ростом не выше меня. Я знала эту походку.
- Привет, Лесли, - промолвил он наконец. Голос глубокий и грубый, охрипший от многолетнего курения.
- Хай? Хай Фельдман, ты ли это? Я бросилась к нему - несколько шагов - и вот мы уже кружимся и кружимся обнявшись, со слезами счастья на глазах.
Во всем мире у меня не было друга более близкого, чем этот человек. Он оставался со мной даже в те былые дни, когда столь многие от меня отворачивались. Я не могла начать день, не позвонив Хаю.
Держась за руки, мы глядели друг на друга и широченные улыбки едва умещались на наших лицах.
- Милый Хай! О, Боже, как это замечательно! Просто не верится! Как я счастлива снова тебя видеть!
Когда три года назад он умер... такой удар, и такая боль утраты! И я так злилась тогда... Я тут же отступила на шаг и сверкнула глазами:
- Хай, я в ярости!
Он улыбался, глаза его сверкали, как обычно. Я приняла его как мудрого старшего брата, он относился ко мне, как к своенравной упрямой сестренке.
- Все еще сходишь с ума?
- Разумеется, все еще схожу с ума! Как это лживо и гадко! Ведь я любила тебя! Я тебе верила! Ты обещал, что больше в жизни не выкуришь ни одной сигареты, а потом брался за прежнее, и прокурил - разбил - два сердца своими сигаретами, ты ведь разбил и мое сердце тоже! Ты когда-нибудь об этом задумывался? Сколько боли ты принес всем нам - любившим тебя - делая то, что так скоро лишило нас тебя? Из-за такой дурости! Он по-овечьи опустил глаза, время от времени поглядывая на меня сквозь кустистые брови.
- А если я скажу "Прости меня" - это что-то изменит?
- Нет, - буркнула я, - Хай, ты мог бы умереть по какой-нибудь приличной причине, за что-то хорошее, и я бы поняла, ты же знаешь. Мог бы умереть, борясь за права человека, за спасение океанов или лесов, или спасая жизнь чужого человека. Но умереть из-за привычки курить сигареты - после того, как пообещал бросить!
- Больше никогда, - он усмехнулся, - обещаю...
- Очередное обещание, - сказала я, не в силах удержаться от смеха.
- Много времени прошло? - спросил он.
- Все словно было только вчера, - ответила я. Он взял мою руку и слегка пожал:
- Пойдем! Тут есть кое-кто, по ком ты скучала гораздо дольше, чем по мне...
Я остановилась, внезапно осознав, что не могу думать ни о ком и ни о чем, кроме Ричарда.
- Хай, я не могу, мне нужно возвращаться. Мы с Ричардом - на самой середине самого необычного из всех наших приключений, мы многое видим, многому учимся... Я сгораю от нетерпения все тебе рассказать! Но случилось нечто ужасное! Когда я уходила, он был так расстроен, так подавлен - до безумия. Я почувствовала, что тоже до безумия подавлена.
- Мне необходимо вернуться!
- Лесли, - сказал он, крепко держа меня за руку, - постой Лесли. Я кое-что должен тебе рассказать.
- Нет! Хай, пожалуйста, не нужно. Ты собираешься рассказать мне о том, что я умерла. Верно? Он кивнул со своей печальной усмешкой.
- Но, Хай, мне невозможно его оставить. Просто пропасть и никогда не вернуться. Мы не знали, как жить друг без друга.
Он смотрел на меня с нежным пониманием. Улыбка исчезла с его лица.
- Мы беседовали об умирании - на что это может быть похоже, и мы никогда не боялись смерти, мы боялись разлучиться. Мы планировали каким-то образом умереть вместе, и так бы оно и было, если бы не этот дурацкий... Представляешь, даже не понимаю, почему мы разбились!
- Случай не был дурацким, - сказал он. - Была причина.
- Так, я не знаю, какая была причина, а если бы и знала, это все равно не имело бы значения. Я не могу его бросить!
- А тебе не приходило в голову, что ему, возможно, необходимо узнать что-то такое, чему он ни за что не научится, пока ты будешь с ним? Что-то очень важное? Я покачала головой:
- Настолько важным не может быть ничто. Если бы было, мы бы уже разлучились раньше.
- Вы разлучились сейчас, - сказал он.
- Нет! Я этого не принимаю!
В это мгновение я увидела молодого человека. Он направлялся к нам - руки в карманах, взгляд - вниз. Высокий, тонкий и такой застенчивый, что это было видно даже по походке. Я не могла отвести взгляд, но видеть его - это вызывало в моем сердце почти невыносимую боль.
Потом он поднял голову - озорная улыбка в черных глазах - опять, через столько лет.
- Ронни!
В детстве мы с братом были неразлучны, и вот теперь мы прижимались друг к другу в отчаянной радости от этой встречи. Когда он погиб в аварии, мне было двадцать, ему - семнадцать, и я горевала по поводу этой утраты до сорока лет. Он всегда был таким живым, и я не могла представить себе, что он может умереть, я не верила, что его нет, я не умела это принять. Потеря брата превратила меня из решительной и полной надежд в растерянную и жаждущую смерти. Какая могучая связь была между нами!
Теперь мы снова были вместе, и радость наша ошеломляла настолько же, насколько прежде оглушительной была боль.
- А ты совсем не изменился, - сказала я наконец, с изумлением глядя на него глядя и вспоминая, как не могла без слез смотреть фильмы с Джеймсом Дином, лицо которого так напоминало мне Ронни.
- Как тебе удалось совсем не измениться, ведь прошло столько времени?
- Это чтобы ты меня узнала, - он засмеялся, думая об остальных идеях, которые были у него по поводу нашего воссоединения. - Я подумывал о том, чтобы явиться дряхлым стариканом или что-нибудь этакое учинить, но... знаешь, даже мне понятно что сейчас - не очень подходящее время для шуток.
Шутки. Я всегда была смертельно серьезна - я дерзала, настаивала, меня невозможно было остановить. Он же решил, что наша бедность непреодолима, что бороться бесполезно, он выбрал избавление в смехе, он веселился и подшучивал в самых серьезных, по моему мнению, случаях - до тех пор, пока у меня не возникало желание его придушить. Но он был столь очарователен, забавен и красив, что ему всегда удавалось выбраться сухим из воды. Все его любили, в особенности я.
- Как мама? - спросил он.
Я чувствовала, что он знает, просто хочет услышать от меня.
- Мама - в порядке, - сказала я, - только до сих пор по тебе тоскует. Я-то в конце концов смирилась с тем, что тебя нет - лет десять назад, - невероятно, а? А она так и не смогла. Ни за что. Он вздохнул.
Я отказывалась верить в то, что он умер. Теперь я не могла поверить в то, что он рядом со мной. Как это удивительно прекрасно - мы снова вместе!
- Я столько всего хочу тебе рассказать, о стольком расспросить...
- Я же говорил - тебя ждет нечто замечательное, - сказал Хай.
Он обнял меня за плечи с одной стороны. Ронни - с другой, я обхватила руками их талии и, так обнявшись, мы двинулись глубже в свет.
- Ронни! Хай! - я тряхнула головой, стараясь уложить все это в сознании. - Это - один из счастливейших дней моей жизни. Затем я бросила взгляд на то, что находилось впереди:
- О-о-о!.. Дивный вид на долину раскрывался перед нами. Узкая река сверкала среди полей и лесов в золоте и багрянце осени. За нею стеной возвышались горы с заснеженными вершинами. Трехсотметровый водопад безмолвно скатывался с гор вдалеке. От этого захватывало дух, совсем как тогда, когда я увидела все впервые...
- Йоусмайт? - спросила я.
- Мы знали, что ты любишь эти места, - кивнул Хай, - и подумали, что, может, тебе захочется посидеть здесь и побеседовать.
Мы нашли залитую солнечным светом рощицу и опустились на ковер из листьев. Мы радостно смотрели друг на друга. С чего же начать, с чего начать?
Какая-то часть моего существа, знавшая это, задала вопрос, преследовавший меня годами:
- Ронни, почему? Я знаю - авария, знаю - ты сделал это не специально. Но, узнавая, насколько многое мы в нашей жизни сами контролируем, я не могла избавиться от мысли о том, что на некотором уровне это был твой выбор - уйти тогда, когда ты ушел. Он ответил, словно думал об этом так же долго, как я.
- Это был не лучший выбор. Я думал, что при таком плохом старте в этой жизни мне никогда не удастся сделать ее лучше. И, несмотря на все свои шутки, я был потерянной душой, разве ты не знала?
И он улыбнулся своей дьявольской улыбкой, чтобы скрыть печаль.
- Где-то глубоко внутри, я полагаю, знала, - сказала я, чувствуя, как вновь разбивается мое сердце, - и именно с этим не могла смириться. Как ты мог чувствовать себя потерянным, когда все мы так тебя любили?
- Я не нравился себе так, как ты - себе, и не считал, что заслуживаю любви или еще чего-то. Сейчас я оглядываюсь назад и я знаю - это могла бы быть хорошая жизнь. Но тогда я этого не понимал. Он отвел глаза.
- Ты ведь знаешь, я никогда не заявлял, что намерен покончить с собой, но за жизнь особенно не цеплялся. Я сдавался без боя - не то, что ты. Он покачал головой:
- Жалкий выбор.
Никогда я не видела его таким серьезным. Как странно и успокаивающе звучали его слова. Недоумение и боль, одолевавшие меня десятилетиями, улетучились всего лишь после нескольких слов его объяснения. Он застенчиво улыбнулся:
- Я следил за тобой. На мгновение мне показалось, что ты собираешься ко мне присоединиться. Но потом понял, что ты передумала. Я понял, что и сам мог бы так поступить и пожелать... да, суровая была жизнь. Мне следовало поступить иначе. Но все равно, я многое узнал. И использовал.
- Ты за мной следил? И знаешь, что происходило в моей жизни? Знаешь о Ричарде?
Мысль о том, что он знает о моем муже, меня потрясла. Он кивнул:
- Это просто здорово, я за тебя счастлив!
- Ричард!
Вдруг вернулась паника. Как я могу сидеть здесь и так вот беседовать? Что со мной случилось? Что не люк? Ричард говорил, что сразу после смерти человек проходит через некоторое замешательство, но это было немыслимо!
- Он обо мне беспокоится, знаешь. Он думает, что утратил меня, что мы утратили друг друга. Я так люблю вас обоих, но остаться - не .могу! Не могу! Ты понимаешь ведь, да? Я должна вернуться к нему...
- Лесли, - сказал Хай, - Ричард тебя не увидит.
- Почему?
Что - такое ужасное - было известно ему, что я не учла? Я теперь - привидение, призрак? Я...
- Ты, хочешь сказать... ты имеешь в виду - я действительно умерла? То есть это не около-смертное состояние, откуда я могу вернуться, но собственно смерть? И выбора нет? Он кивнул. Я замерла в оцепенении.
- Но Ронял - он был со мной, он говорит - он за мной следил, он там все время был...
- Но Беда ты его не ведела, правда? - спросил Хай. - Ты ведь не узнала, что он - там.
- Иногда во сне...
- Ну, конечно, во сне, но... Я вдруг почувствовала облегчение. - Хорошо! - Ричард будет видеть тебя во сне, но проснувшись поутру - тут же забывать, - сказал он. - Ты этого хочешь? Тебя устраивает такой брак? Вместо того, чтобы приготовиться к встрече с ним, когда он придет в себя, и научить его тому, что узнаешь сама, ты хочешь невидимо парить вокруг него? - Хай, мы столько с ним говорили о возможности преодолеть смерть, о нашей совместной миссии длиной в несколько жизней! Узнав, что я погибла в авиакатастрофе, что это - мой конец, он подумает, что все, во что он верит - неправильно! Мой старый друг смотрел на меня скептическим взглядом. Как он не понимает? - Хай, ведь мы жили только для того, чтобы быть вместе, чтобы стога воплощением любви. Наша жизнь еще себя не исчерпала! Это - примерно то же самое, что писать книгу из двадцати четырех глав и прервать ее на полуслове где-то посреди семнадцатой главы. Мы не можем просто так остановиться и поверить: это - конец! Если книга будет издана - какой в ней смысл, если она не окончена? Я не могла смириться. - Появляется читатель, желающий узнать, чему мы научились, увидеть, как мы творчески применили свои знания для того, чтобы принять каждый вызов и победить, и тут - на тебе - на середине книга обрывается, и дальше следует редакторская ремарка: "Затем они разбилась на своем самолете, она погибла, и они так и не довели начатое до конца. - Ну, жизни большинства людей остаются незавершенными. Вот моя, например, - сказал Хай. - Вот тут ты прав, - вспылила я. - И знаешь, каково оно. Мы не намерены обрывать рассказ посередине! Он улыбнулся мне - такая теплая улыбка! - Ты хочешь, чтобы в вашем рассказе говорилось о том, как после аварии Лесли воскресла из мертвых и вы продолжили счастливую жизнь?
Это будут не худшие строки, когда-либо написанные в книгах. Все мы рассмеялись. - Разумеется, я хотела бы надеяться, что там будет говориться, как мы это сделали, какие принципы были использованы, чтобы любой сумел это повторить. Я говорила это в шутку, но туг до меня дошло, что именно таким мог бы быть очередной тест - еще один вызов, скрытый в структуре узора. - Хай, вот смотри, - сказала я. - ведь Ричард был прав, - многое кажется безумием лишь поначалу. Тебе же известен его космический закон о формировании образа чего-либо в уме и последующем получении задуманного в действительности. Неужели космический закон вдруг претерпел изменения только потому, что мы разбились? Как же это может быть - в уме я удерживаю нечто настолько важное, а в действительности ничего не происходит? Я увидела, что Хай сдается. - Космические законы не подвержены изменениям, - улыбнулся он. Я схватила его за руку и сжала ее. - А я было подумала, что ты собрался меня остановить. - Никто на земле не обладает силой, способной остановить Лесли Парриш. Почему ты считаешь, что такое возможно здесь? Мы встали, и Хай попрощался со мной. - Любопытно, - поинтересовался он. - А если бы умер Ричард, а не ты, отпустила бы ты его, веря, что с ним будет все в порядке, сколько бы времени тебе ни потребовалось на завершение своей жизни? - Нет. Я бы застрелилась. - Как горохом об стенку, вот упрямая голова, - сказал он. - Я знаю, это бессмысленно. Бессмысленно все, кроме одного - я должна возвратиться к нему. Я не могу оставить его, Хай. Я его люблю! - Знаю - отпускаю. Ну и катись... Я повернулась к Ронни, мы обнялись с моим дорогим братом и долго стояли молча. Как трудно оторваться! - Я люблю тебя, - сказала я, закусив губу, чтобы не расплакаться, - я люблю вас обоих. И всегда буду любить. И все мы еще встретимся, правда? - Ты же знаешь, - ответил Ронял. - Когда-нибудь ты умрешь и снова начнешь искать своего братца, и туг выползет эдакое старье... Я засмеялась сквозь слезы. - Мы тоже тебя любим, - сказал он. Я никогда по-настоящему не верила в то, что этот день может прийти. Но, несмотря на свой скептицизм, все же в глубине души надеялась, что Ричард прав, и что собственно временем жизни жизнь не ограничивается. Теперь я знала. Теперь, обретя знания, почерпнутые в структуре узора и в процессе умирания, я уходила, унося с собой твердую уверенность, как знала я и то, что однажды мы с Ричардом войдем в этот свет вместе. Но не сейчас. Возвращение к жизни не было ни невозможным, ни даже трудным. Однажды сквозь стену отказа от попыток отважиться на невозможное я увидела структуру гобелена - то, о чем говорила Пай. Нить за нитью, шаг за шагом! Я не возвращалась к жизни, я восстанавливала фокусировку формы, а ведь это - та фокусировка, которую мы изменяем ежедневно. Я обнаружила Ричарда в альтернативном мире, который он почему-то принимал за настоящий. Он съежился на земле у моей могилы. Горе непробиваемой стеной окружало его, он не видел и не слышал, что я - рядом с ним. Я толкнула стену. - Ричард.. Никакой реакции. - Ричард я - здесь! Он рыдал на могильной плите. Разве мы не договаривались - никаких плит? - Солнце мое, я же с тобой - в эту самую минуту, когда ты, плачешь тут на земле, я буду с тобой во сне, и когда ты проснешься, я тоже буду рядом. Нас разделяет лишь твоя вера в нашу разлуку! Дикие цветы на могиле обращались к нему, говоря, что жизнь заполняет собой каждую ячейку пространства, где может возникнуть иллюзия смерти, но он слышал их не лучше, чем меня. Наконец он оторвался от могилы и, подавленный горем, побрел к дому. Он пропустил закат, взывавший к нему, чтобы объяснить: иллюзия ночи приходит в мир только лишь для приготовления к рассвету, который существует изначально. Он зашвырнул на крышу спальный мешок. Интересно, насколько непробиваемым может быть отказ одного человека от знания? Сколько нужно кричать, чтобы до него докричаться? Неужели это - мой муж, мой дорогой Ричард с его непоколебимой уверенностью в том, что в мире случайностей нет, и ничто не происходит просто так, будто падение листа с ветки или образование новой галактики? Он ли это надрывает плачем сердце свое, лежа ничком на спальном мешке под открытыми звездами? - Ричард! - позвала я. - Ты прав! Ты всегда был прав! Крушение не было случайностью! Угол зрения! Ты уже знаешь все, что нужно, чтобы воссоединить нас! Помнишь? Сосредоточение! И тут он ударил кулаком по крыше в ярости на возведенные им самим стены. - Мы еще не завершили начатое, - взывала я к нему, - рассказ не окончен! Еще есть столько... столько всего... ради чего следует жить. Ты способен все изменить прямо сейчас! Ричард, милый, СЕЙЧАС Окружавшая его стена сдвинулась и дала трещины по краю. Я закрыла глаза и сосредоточилась всем своим существом. Я увидела - вот мы вдвоем в неповрежденной кабине Ворчуна, который плывет над узором. Я ощутила, что мы снова вместе. Ни горя, ни печали, никакой разлуки. Он тоже почувствовал. Напрягся, чтобы толкнуть вперед рычаг газа. Глаза закрыты, тело дрожит от напряжения каждым волоконцем, нажимая на самый обыкновенный рычаг. Словно он был под гипнозом и старался вырваться из этого транса отчаянным усилием воли, он дрожал, каждый грамм его мышц изо всех сил давил на железо его собственной веры. Вот вера начала гнуться. Четверть дюйма. Дюйм. Мое сердце едва не взрывалось. Моя воля слилась с его волей. - Любимый! Я не умерла, я никогда не умирала! Я с тобой - сейчас, в эту минуту! Мы - вместе!
Стены, окружавшие его рухнули. Посыпались обломки. Мотор Ворчуна оживленно зафыркал, стрелки приборов слегка дрогнули
Он задержал дыхание - вены на шее напряженно пульсируют, челюсти плотно сжаты - он боролся с тем, что принимал за истину. Он отрицал крушение. Он отрицал мою смерть, несмотря на всю очевидность событий.
- Ричи! - воскликнула я. - Это - правда! Ну пожалуйста! Мы по-прежнему способны летать!
И тогда рычаг газа поддался, двигатель взревел, под нами разлетелись фонтаны мельчайших брызг.
Так радостно было видеть его! Глаза его открылись в секунду, когда Ворчун вырвался из волн.
И, наконец, я услышала его голос в мире, где мы снова были вместе.
- Лесли! Ты вернулась! Мы - вместе!
- Ричи, милый мой! - воскликнула я. - У тебя получилось, я люблю тебя, ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ!
Наш
сайт является помещением библиотеки. На основании Федерального
закона Российской федерации
"Об авторском и смежных правах" (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995
N 110-ФЗ, от 20.07.2004
N 72-ФЗ) копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения
произведений
размещенных на данной библиотеке категорически запрешен.
Все материалы представлены исключительно в ознакомительных целях.
 |
Copyright © UniversalInternetLibrary.ru - электронные книги бесплатно
